Иду

Так называлась одна из ранних работ замечательного художника Эрика Булатова. Там на фоне реалистично написанного неба с облаками во все пространство картины огромными белыми буквами написано слово "Иду". Сильная работа - она мне всегда очень нравилась и нравится до сих пор.

Но речь не об этом, а о том, почему мне мучительно не хочется идти на шествие 4 февраля. Причин, в общем-то, всего две, но обе веские.

Первая - это погода. Когда холодно, страдают более или менее все. Но я, как мне кажется, как-то особенно. Может быть, причина этого кошмара восходит к раннему детству, когда я жил в Заполярье, где тогда работал военным инженером мой отец. Однажды, рассказывала мне мама, я каким-то образом выскочил в одной лишь байковой пижамке на сорокапятиградусный мороз, где пробыл всего несколько минут, но их хватило, чтобы я обморозил лицо. С тех пор лицо мое мучительно мерзнет даже при небольшом минусе. Морозов я боюсь, пожалуй, сильнее, чем омоновских дубинок.

Вторая причина, если угодно, идеологическая. А можно сказать, что и гигиеническая. Мне очень не нравится, что где-то в непосредственной близости от меня окажутся граждане с явной или неявной коричневой окраской. Нет, я понимаю резоны такого рода, что именно сейчас важнее массовость протестного движения, чем его, так сказать, персональный состав. Вынужден с этим, скрепя сердце, согласиться, хотя при этом не могу не заметить, что подобный аргумент не слишком отличается от того, что человеческое тело с глистами внутри весит больше, чем без них.

А еще говорят, что "они" все равно существуют и живут среди нас, нравится нам это или нет. И пусть уж лучше они свои, так сказать, убеждения загоняют в цивилизованные рамки, а не пробавляются отъявленной уголовщиной. И это понятно. Вот только я-то почему должен находиться где-то рядом? И я знаю не одного и не двух вполне уважаемых мною людей, решивших не ходить на это шествие именно по этим мотивам. И я их ничуть не осуждаю.

В общем, сплошные сомнения.

Но при всем при этом я твердо знаю, что не пойти никак нельзя. И дело не только в том, что большинство моих друзей и знакомых там будут и что мне будет радостно находиться рядом с ними. И не только в том, что некоторые из тех же друзей и знакомых потратили много времени и душевных сил на то, чтобы, бросив на время свои дела, все это организовать, согласовать, убедить одних и разубедить других, собрать на это денег. Это, так сказать, рациональные причины. И ими при большом желании можно было бы и пренебречь.

Но есть и иные мотивы - интуитивные и трудно формулируемые. Просто бывает так, что человек ощущает в себе нечто вроде категорического императива, властно предписывающего поступать в тех или иных ситуациях так-то и так-то поверх всех рационально обоснованных препятствий.

Одним словом, иду.

Реплика из зала

Я, собственно, про 4 февраля.

Обращаюсь я, разумеется, ко всем, для кого это важно и интересно. Но в первую очередь к тем, кто в эти дни заседает в различных лигах и оргкомитетах, а также к тем, кто ведет переговоры и согласования со столичным начальством и за чьей деятельностью я слежу внимательно, заинтересованно, хотя и слегка тревожно.

Я в общем-то сторонник точки зрения, в соответствии с которой необходимо настойчиво добиваться от властей первоначально заявленных маршрута, даты и времени. В процессе интернетовского голосования на этот счет я оставил свой голос именно на этом варианте. Да, мне кажется это важным. Мне кажется важным отстаивать в числе прочих прав и право свободных горожан на собственные улицы и площади.

Компромисс возможен, да. Но только в том случае, когда ясно осознаны и очерчены его границы и его конечные цели.

Все это важно, но еще важнее другое. Какие бы ни были приняты решения, как бы кто далеко ни заходил в полемическом азарте, как бы ни был велик соблазн обвинить друг друга хоть в "трусливом соглашательстве", хоть в "бараньей упертости", нельзя ни в коем случае допустить одного - раскола.

Если в результате случится так, что одни пойдут туда, другие сюда, а третьи и вовсе останутся дома, это будет настоящая катастрофа. Вот просто нельзя этого допускать и все тут. А уж как это сделать, думайте сами - вы умные ребята. Тут, извините, других вариантов нет - только вместе.

Встретимся?

В эти дни, куда бы я ни пришел, разговоры только об этом. О текущей ситуации вообще и о предстоящем митинге конкретно.

Все что-то обсуждают, что-то придумывают, делятся информацией.

За последние несколько дней я беспрерывно отвечаю на вопросы знакомых и незнакомых и сам их задаю другим.

Почему-то я вспоминаю цитату из себя самого, хотя и очень давнюю: "Содержание и оправдание каждого жеста прямо пропорциональны той степени, в какой осознаны вся степень ответственности за него и весь диапазон его последствий". Это я говорил о художественном жесте. Но к жесту социальному это относится в не меньшей степени.

Насчет диапазона последствий я сказать ничего не могу и не очень верю тем, кто думает, что он что-то может угадать. Что же касается "ответственности", то именно эта категория, наряду с такими, как "достоинство" и "право", кажется мне ключевой в происходящих событиях.

Я наблюдаю довольно бурный и, признаться, неожиданный процесс излечения общества, точнее, его наиболее активной и креативной части, от того мучительного и безысходного социального аутизма, каковым оно было охвачено, казалось, на бесконечно долгие годы.

Очень многие ощущают личную ответственность за происходящее. То движение, которое мы наблюдаем и в котором так или иначе участвуем, - это движение индивидуалистов, обнаруживших вдруг властную потребность в общем деле. Потребность эта, непривычная для многих, разбудила нешуточную творческую энергию и полузабытый вкус к общественной активности.

Я, повторяю, не знаю, насколько радикально этот энтузиазм способен повлиять на общую ситуацию. Но я знаю, что он самоценен. В любом случае мы станем - уже стали - смотреть на самих себя и друг на друга иными глазами. Глазами, в которых читается смущенно-горделивое осознание: "Мы можем!"

Все эти беглые соображения - всего лишь попытка ответить (прежде всего самому себе) на часто задаваемый в последние дни вопрос: почему я непременно приду в ближайшую субботу на проспект Сахарова и почему я буду очень рад видеть там всех тех, кто меня читает.

Роботы с мужскими лицами

В потоке новостей я обнаружил очередное свидетельство неуклонного роста духовности и нравственности, от избытка которых и без того уже не продохнуть на информационных просторах нашего отечества.

В этот раз, как, впрочем, и в большинстве случаев, забота о нравственном состоянии общества приняла форму традиционной благочестивой кляузы.

Православное общественное движение "Народный собор" потребовало удалить рекламу в московском ЦУМе, сочтя ее аморальной. Многие, как утверждают моралисты из "Народного собора", жалуются на размещение в витринах магазина "большого количества рекламных манекенов в виде совокупляющихся в различных позах роботов. При этом многие из таких совокупляющихся пар имеют мужские лица". "Такая откровенно непристойная, безнравственная реклама в центре столицы, которую ежедневно видит большое количество не только взрослых, но и детей, выставленная открыто на публичное обозрение, вызывает глубокое возмущение со стороны жителей Москвы и ее гостей", - говорится в документе.

Ну, все понятно. Роботы, да еще с мужскими лицами. Ну, типа, вы сами понимаете. Такой, типа, гей-парад в самом сердце древней столицы, средоточии повышенной духовности и старинного, завещанного предками благочестия.

По какой-то странной, как выразился однажды граф Толстой по другому, впрочем, поводу, "филиации идей", сообщение о предающихся любовным утехам, к тому же и в разных позах, роботах, почему-то напомнило мне о небезызвестном тандеме. Тем более что буквально встык с информацией про роботов в витрине мне попалась в Интернете довольно причудливая дискуссия по поводу как раз того самого тандема.

Один из дискутирующих, человек, не только преисполненный всяческого энтузиазма по отношению к правящему тянитолкаю, но еще и наделенный явно избыточным воображением, высказался в том духе, что вот, мол, и хорошо, что они тут "всерьез и надолго". Что в традиции нашего народа, исподволь жаждущего наследственной монархии как органичной для него формы правления, было бы иметь перед глазами этот правящий, находящийся "в различных позах" тандем бесконечно долго, а по возможности вечно.

Я призадумался, ибо есть от чего. То, что эти ребята собрались жить вечно, вопрос решенный, это понятно. Ну а вдруг как-нибудь невзначай безжалостные законы природы вдруг возьмут да и заявят властно о своих правах, тогда что? Все-таки государственные мужи такого ранга не могут не ощущать повышенной ответственности за судьбу вверенного им государства. А потому и вопрос о наследнике ну никак не сможет не возникнуть. А потому и вопрос о том, каким образом, вернее, способом этот самый тандем осуществит свою репродуктивную функцию, не может не волновать душу простого обывателя вроде меня, например.

Надежды только на науку. А еще лучше и традиционнее - на чудо.

Опорожнены амфоры

Ну, прямо одна сенсация за другой.

Не успели мы еще отволноваться по поводу прилюдной смены поз участниками царствующего тандема, не успели как следует поумиляться такой их славной и трогательной дружбе, не позволившей им, наподобие Кисы Воробьянинова и отца Федора, вырывать друг у друга из рук президентский стул: вместо этого они полюбовно решили посидеть на нем по очереди.

Не успели мы толком полюбоваться голосом не мальчика, но мужа, каким доблестный все еще как бы президент отчитал уже совсем бывшего министра финансов за дурное поведение.

А теперь пресс-секретарь как бы нынешнего премьера, но уже вроде как и президента вдруг сообщил, что Путин, оказывается, "не находил древних амфор на дне Таманского залива". Ничего себе! Все-то были свято уверены, что именно находил. Особенно в этом ничуть не сомневалась образованная часть российского общества. И особенно та часть образованной части, которая хоть чуть-чуть петрит в археологии.

Прямо на глазах проистекает сокрушительная деструкция мифа. Нехорошо это. Нельзя так с людьми. Мы в ответе за тех, кого приручили. И вообще, должно же быть хоть что-то святое в конце-то концов! Оказывается, вон чего: амфоры "были найдены во время экспедиции несколько недель или дней назад". Да неужели?! Нет, что-то не верится. Хотя, с другой стороны, сомневаться в словах самого пресс-секретаря тоже было бы как-то непатриотично. Потому что откуда мы еще можем узнать всю правду жизни, как не от него, сами подумайте.

Так что были они, эти горшки, найдены раньше. Но как они снова-то попали на дно морское? А вот как: "Естественно, их или оставили там, или положили. Это совершенно нормально. Это совершенно не повод злорадствовать и всего остального". Ага, теперь понятно. Их оставили там, что, по мнению пресс-секретаря, "естественно". Или даже их там "положили", что, по мнению г-на Пескова, "совершенно нормально". Ну, конечно, нормально. Отрыл археолог в земле какую-нибудь штуку и тут же закопал обратно. Естественно. Достал со дна какую-нибудь другую вещицу и положил на место. "Это совершенно нормально". И уж точно не повод злорадствовать, не говоря уже обо "всем остальном".

Да кто ж злорадствует! Какое уж тут злорадство. Это же, как было сказано, "нормально". В общем-то, он прав, если учитывать самобытные представления о норме и патологии, бытующие в политической и общественной практике нашего во всех смыслах необычного государства.

Так что злорадство явно неуместно. А вот насчет "всего остального"...

Вот мой коллега буквально пять минут назад спросил меня, риторически, разумеется: "Где только они берут таких идиотов?" А я вот не думаю, что такие уж они идиоты. Они не идиоты, а если и идиоты, то вовсе не этим обстоятельством диктуются их высказывания и поступки. Прежде всего они циничные твари, которые именно что нас с вами считают идиотами, причем круглыми. И будут, между прочим, иметь на это право ровно в той мере и ровно до тех пор, пока мы будем им это позволять.

Дай бог не последняя

Может быть, это только так кажется? Или в свете последних бурных, хотя и ожидаемых событий просто хочется, чтобы это было так? Так это или иначе, но мне показалось, что в последние дни как-то оживилась, ну, если точнее сказать, слегка зашевелилась общественная жизнь.

В прошедшую субботу, например, я, человек не слишком-то активный, подряд побывал в двух местах: на Пушкинской площади, где "Архнадзор" проводил митинг москвичей в поддержку сохранения исторического облика города, и в новом помещении "Мемориала", который по случаю своего новоселья устроил День открытых дверей. И там, и там было вполне оживленно и даже в каком-то смысле весело, как всегда бывает весело, когда люди желают себе и друг другу "успеха в безнадежном деле".

А в воскресенье меня пригласили на форум "Последняя осень" в один подмосковный пансионат. Ну, я и поехал и, скажу заранее, вовсе не пожалел, хотя предварительные сомнения, скажу честно, были. Во-первых, мне не очень нравится название. Лучше, конечно, чем "Антиселигер", но все равно. Впрочем, бог с ним с названием, если дело кажется живым и перспективным. Там я поучаствовал в дискуссии, организованной коллегами из "Ежедневного журнала". Дискуссия была о журналистской профессии в нынешних социально-политических условиях и обстоятельствах.

Разговор был не слишком веселый, но, как мне показалось, конструктивный. Даже в какой-то момент слегка и поругались, что, по-моему, хороший признак - признак какой-никакой жизни. Кто именно что говорил, я не очень помню, но мне было явно не скучно. Настолько не скучно, что всю дорогу обратно мы с моим приятелем-журналистом, который подвез меня до Москвы, продолжали яростно дискутировать.

Все знакомые и незнакомые, кого я встречал в залах и коридорах пансионата, - журналисты, политики, актуальные художники, представители каких-то неведомых мне молодежных организаций - говорили друг другу примерно одно и то же, сводящееся к невеселой формуле "Как же НАС все-таки мало".

Ну да, прямо скажем, маловато. Но ведь ЕСТЬ, и это, мне кажется, главное.

Отец и дети

В последние дни Всеволод Чаплин, отвечающий за связь своего ведомства с российским обществом в частности и с мировой общественностью в целом, явно в ударе.

Сделать столько готовых к немедленному отлитию в граните заявлений в течение одной недели - это круто. Даже для него, который, как известно, и вообще за словом в карман не лезет, а если и лезет, то не за словом и не в свой.

Сначала он высказался в том духе, что совершенная на глазах у всего мира передача президентских полномочий из рук в руки, где как бы цивилизованные и как бы демократические как бы процедуры играют откровенно декоративную роль, есть "пример доброты и нравственности". Какова эта доброта, не говоря уже о нравственности, разговор особый - в конце концов, представления о том и о другом у всех разные. У современных цивилизованных людей - одни. У учреждения под названием РПЦ - другие.

А уж какие представления РПЦ о законе и общественных приличиях, я и не говорю - РПЦ в целом и г-н Чаплин в частности явно не очень понимают, в каком веке они живут.

Теперь вот все тот же неугомонный борец за общественную нравственность, образцом которой, как мы уже знаем, являются нежнейшие взаимоотношения президента и премьера, которые по очереди уступают друг другу президентский стул наподобие Чичикова и Манилова, высоконравственно пропускавших друг друга в дверь, озаботился проблемой педофилии. Казалось бы, что в этом плохого. Ведь существует же такая проблема? Существует, ага.

И все бы ничего, если бы в высоконравственных речах Чаплина не зазвенели отчетливые инквизиторские нотки. Как всегда, впрочем. В частности прозвучало удивительнейшее предложение "проверить на пропаганду педофилии книги Владимира Набокова и Габриэля Гарсиа Маркеса".

Не станем мы объяснять дремучим мракобесам, что художественное произведение по определению не может ничего пропагандировать кроме самого себя. Не поймут. Давайте лучше продолжим список произведений, которые неплохо бы проверить на предмет пропаганды всякого плохого. Не пропагандирует ли "Анна Каренина" суицид и наркоманию, "Братья Карамазовы" - отцеубийство, а, допустим "12 стульев" - мелкое мошенничество? Список можно продолжать до бесконечности.

Но вернемся к педофилии. В общем, понятно, что Набоковская "Лолита" пропагандирует педофилию, порнографию и прочий разврат.

А вот когда любимые руководители государств с тоталитарными традициями перед фото и телекамерами беспрерывно поглаживают, поцеловывают, пощупывают да пощипывают маленьких детей обоего пола – это, разумеется, никакая не педофилия, а лишь отцовская забота о будущем народа.

Полицейский романс

Главный полицмейстер страны г-н Нургалиев выступил с новыми откровениями. Откровения эти прозвучали, что важно само по себе, не в контексте необязательного банно-шашлычного трепа "за жизнь", а в ходе выездного заседания межведомственной комиссии по противодействию экстремизму. В рамках упомянутого противодействия г-н министр полагает необходимым изучение культурных и художественных предпочтений российской молодежи. "Мне кажется, - показалось г-ну министру, - что давно назрела ситуация, чтобы провести мониторинг в стране, узнать, кто что слушает, читает и смотрит".

Дело в принципе неплохое. И даже интересное. Да и социологическая наука, насколько мне известно, такими вещами занимается давно и с размахом. И никто не мешает аналитическим службам разных государственных учреждений, включая МВД, этими данными пользоваться.

Но полицейский начальник на то и полицейский начальник, чтобы не ограничивать полет своего воображения рамками бесстрастного исследования. А потому он, конечно же, не может избежать искушения предать огласке свои собственные вкусы и пристрастия в качестве правильных. "Сейчас забыли романсы, вальсы, все, что нас объединяло, истоки и корни", - кручинится министр, видимо, уверенный в том, что семена экстремизма таятся в забвении романса. Я, кстати, люблю романсы и знаю их довольно много. И я действительно далек от экстремистских поползновений. Впрочем, что такое экстремизм и чем он отличается от законопослушного гражданского поведения на данном отрезке времени и на данной территории, решаю, разумеется, не я, а соответствующие органы. Это понятно. Кто надо, тот и экстремист.

Литературный, кинематографический, музыкальный фон нашей повседневной жизни - вещь очень важная, я не спорю. Особенно когда тебе навязываются культурные коды, несовместимые с твоими представлениями о прекрасном. Я, например, не сяду в машину, если в ней звучит радио "Шансон". Просто не сяду и все.

Но в полицию жаловаться все же не побегу.

Изучать, кто что читает, смотрит и слушает, конечно же, интересно. Но опыт многолетнего проживания в нашей стране не может не отозваться отчетливой тревогой в связи с тем, что это интересно не кому-нибудь вообще, а именно полиции. Кто что читает, смотрит и слушает, интересно, но интерес этот легитимен лишь тогда, когда ты не забываешь о том, что те или иные культурные пристрастия есть исключительно внутреннее дело каждого.

Впрочем, можно сказать, что все правильно: возглавляемое г-ном Нургалиевым министерство же все-таки ВНУТРЕННИХ дел, а не каких-то там еще.

О свойствах страсти

Есть такая порода людей – спорщики. Я к ним не принадлежу. И вообще, как мне кажется, спорить не умею. Мне кажется странным отстаивать то, что мне кажется очевидным. К тому же из двух спорящих, как гласит народная мудрость, один дурак, другой подлец. В детстве еще говорили: «Кто спорит, тот говна не стоит». Это все знают, но это никого не останавливает.

Бывают очень неудобные люди, умудряющиеся любой разговор превратить в вязкий и малопродуктивный спор, который к тому же нередко заканчивается самой вульгарной руганью и сварой. Спорящий часто спорит вопреки своим интересам, вопреки здравому смыслу, вопреки всему. Потому что из всех человеческих чувств для него важнейшим является неугасимый азарт.

Я знал таких спорщиков. Один мой однокурсник по любому поводу говорил: «Забьемся?» «Да не хочу я, - говорили ему, - отстань». – «Нет, забьемся?» - настаивал он. Отвязаться было невозможно. С ним «забивались». Я не помню, чтобы он когда-нибудь выигрывал. Впрочем, однажды выиграл. У меня.

Как-то мы сидели с ним в каком-то привокзальном пивняке. Он был как-то вял. Вдруг глаза его загорелись нехорошим огнем. «А спорим, - сказал он, - что я высыплю полсолонки в свою кружку и выпью». И он, не дожидаясь моей реакции, высыпал в свою кружку полсолонки. «Нет, не хочу». - «Но я же уже высыпал». – «А мне-то что? Не хочу я спорить». – «Ладно. А вот я еще высыплю туда всю перечницу и выпью. Спорим?». Он и правда высыпал в кружку всю перечницу. «Не буду я спорить, сказали же тебе. Дай спокойно пива попить». – «Что, боишься? А если я еще туда и горчицу?» И он переложил в кружку содержимое горчичницы и размешал вилкой. «А теперь будешь спорить?» - «Я же сказал тебе, что не буду» - «Не будешь?» - «Не буду!» - «Ладно. Тогда я все это так выпью», - сказал он и сделал это. Тогда я понял, что страсть по имени «азарт» все сметает на своем пути. Я понял, что он сильнее меня, что он выиграл.

Я ходил когда-то на бега. И даже однажды выиграл по тем временам и по моим тогдашним представлениям о богатстве приличную сумму, которую хватило на ресторан и такси. Я проиграл однажды в знаменитом Лас-Вегасе последние пятьдесят долларов. Я всю жизнь загадывал какие-то числа. Чушь все это, бледная немочь. Что все это по сравнению с подлинным героем моей юности, мучеником Великого Азарта, не жалеющим живота своего ради испепеляющей душу страсти. Это ли не урок?

Молчание и гнет

Пушкинский "Борис Годунов" заканчивается, как известно, ремаркой "народ безмолвствует". Сценически это "безмолвствование народа" воплотить необычайно трудно. Ибо это не просто безмолвствование. В этом молчании много подспудной мрачной и тяжкой силы, направление которой предсказать не дано никому, как не дано никому предугадать, как отзовется "наше слово".

Недалекий, но наделенный зоологической интуицией батька, натравливающий на граждан крепких стриженых хлопцев из своей псарни, с точки зрения своей внутренней логики все делает правильно, ибо понимает: молчащие люди на площади еще страшнее для него, чем люди, выкликающие требования или претензии. Молчание или, пуще того, откровенно, хотя и неявно издевательские аплодисменты в силу своей семантической неуловимости бьют по больному месту.

Дело в том, что люди, подобные Лукашенко, про себя все знают не хуже нас. Они знают о своей исторической обреченности. Знают о своей нелегитимности. Только такое знание заставляет их накручивать себе немыслимые противоестественные проценты. Именно это знание заставляет их даже в молчании свободных людей, даже в хлопках ладоней видеть угрозу.

О метафизической мощи молчания, о великой содержательной роли пауз и умолчаний в искусстве и в жизни сказано много. В общем, "молчи, скрывайся и таи".

Мне и эстетически, и, если угодно, интеллектуально очень импонирует подобная стратегия протеста и сопротивления. Не надо ничего особенно говорить. Людям исторически, социально и эстетически вменяемым давно все ясно и без слов. Вроде как в том старом анекдоте про двух пожилых евреев, едущих в трамвае. Когда трамвай проследовал мимо городской тюрьмы, один из них горестно вздохнул. На что второй заметил: "Ой! Вы мне будете рассказывать!"

Молчите, братья-белорусы. Не бойтесь молчать. А мы тут помолчим вместе с вами. И поаплодируем вместе с вами. И поаплодируем вам, свободным людям, осмелившимся всего лишь на несогласие считать самих себя быдлом, шлаком и расходным материалом. Поаплодируем стоя.

Народ безмолвствует, говорите? Посмотрим.

"Искусству кино" 80 лет

К этому журналу у меня какое-то особое отношение. Я помню до сих пор, как я впервые взял его в руки. Это была, между прочим, середина 60-х. И я был, соответственно, очень юн. В газетном киоске мне бросилась в глаза обложка, с которой на меня почему-то дохнуло чем-то основательным, интеллектуально свободным и в хорошем смысле взрослым.

И я купил этот журнал, воображая, что войти в вагон в метро, держа в руках журнал с таким "умственным" названием, очень даже комильфо. Справедливости ради все же добавлю, что и тогдашние "Вопросы литературы" были вполне ничего себе, но "Искусство кино" еще и выглядело как-то не по-здешнему, без советско-академического аскетизма.

А потом я стал его читать и с каждой последующей страницей убеждаться в правоте своего вполне случайного выбора. Там было много такого, чего я не мог себе вообразить в прочих изданиях того времени. Сценарии фильмов, которые не шли в наших кинотеатрах, разборы, воспоминания. Все серьезно, основательно, увлекательно и, главное, очень свободно, без вороватых подмигиваний и трусливых оглядок по сторонам.

Шли, как говорится, годы, а журнал все не давал и не давал мне повода для разочарования. Не дает и теперь, хотя я читаю его чуть реже, чем прежде. Все-таки уж слишком всего много кругом.

Но я очень благодарен этому журналу. И не только как читатель. В годы поздней перестройки именно этот журнал начал публиковать авторов, которых другие издания в те годы издавать не слишком-то торопились. В числе этих авторов оказался и я. В общем-то, горжусь, если честно.

Друзья, с юбилеем вас! Вы уже живете достаточно долго. И это прекрасно! А я желаю жить вам даже не долго, а, прямо скажем, вечно. Знаю, что задача непростая, но отчего бы не попробовать. Тем более что вы это заслужили.

Погнали "Наши" городских

Как же дружно веселился Интернет, как же он негодовал и изумлялся, передавая из рук в руки видеоролик, который лишний раз продемонстрировал агрегатное состояние коллективного разума нашистской протоплазмы.

Какой ужас! Никто из них, оказывается, не знает, кто такой академик Сахаров, чьим именем назван проспект, куда их завезли автобусами, напялили на них нарядные белые слюнявчики и поквадратно расставили в соответствии... Ну, в общем, в соответствии.

А кто такой Сахаров? Ну, это, наверное, тот, кто изобрел сахар, как дерзко предположила одна барышня, видимо, самая умная и находчивая из всех прочих. Далеко пойдет, я думаю.

И чему удивляться-то! Им-то это зачем? Кто такой этот академик? Он им что, новый телефон, что ли, подарит? Зачем нужен какой-то академик тем, чье единственное предназначение обеспечивать массовость того, смысла чего они не понимают, понимать не хотят да и не смогут, если бы и захотели. Не смогут не только в силу специфики собственного интеллектуального развития, но и по той очевидной причине, что никакого такого смысла в эту, с позволения сказать, деятельность никто и не вкладывал.

Смысла нет и не предвидится, зато есть "смыслы", производимые неутомимым на выдумки политтехнологическим жульем. Вот высказался же один такой, что "для массового сознания сказать, что "Единая Россия" - партия жуликов и воров", означает просто другим способом заявить, что "Единая Россия" - это партия власти. И таким образом подтвердить стереотип, на котором партия сама в первую очередь настаивает". Хорошо сказано? По-моему, отлично. И безусловная сила этого, так сказать, дискурса в его предельном сладострастном бесстыдстве.

Все правильно. Пусть их считают бандитами, тем более что они бандиты и есть. Пусть считают. Зато будут бояться. А бояться - это значит уважать. Это давно известно всем кроме, конечно, лицемеров и прочих лохов-лузеров.

Главная структурная оппозиция нашей сегодняшней политической и общественной жизни - это не "добро-зло", не "честный-бесчестный", не "умный-глупый" и даже не "пролетарский-буржуазный, а "свой-чужой". Эта проверенная столетиями оппозиция, и к сегодняшнему дню сохранила свою первозданную свежесть.

Привычная и надежная, как деревянная ложка, барачно-сельская традиция различения добра и зла взята на вооружение производителями смыслов. И это даже по-своему логично. Давно же всем известно, что "свой" мазурик стократ любезнее сердцу истинного патриота, чем, скажем, "чужой" городовой.

Вот и бессмысленное на первый взгляд словечко "наши" придумано не так глупо, как это может показаться человеку городского типа мышления, каковых в нашем злополучном отечестве катастрофически мало. Именно "наши", а кто же еще. Именно такие, какие есть. То есть неважно, какие именно. Важно, что "наши". В общем, как всегда - "погнали наши городских".

Быть "нашими", а не чьими-то там еще - их единственная роль, единственное предназначение и единственное свойство, решительно и вполне успешно замещающее собою все прочие личностные или коллективные свойства - интеллект, порядочность, честь, вкус, все что угодно.

И при чем тут академик Сахаров?

Дмитрию Ицковичу - 50

Честно говоря, я страшно удивился, узнав, что Диме Ицковичу исполняется 50 лет. Я имею в виду - ВСЕГО лишь 50 лет.

Нет, нет, не в том смысле, что он выглядит старше своих лет. Вот уж нет. Выглядит этот - то ли фавн, то ли активный член сионистского конгресса из начала ХХ века - как раз отлично - всем бы так.

Дело в том, что мне трудно примириться с мыслью, что Дима моложе меня, причем существенно. Дело в том, что, общаясь с ним, я привык ощущать себя молодым и неопытным рядом со взрослым товарищем, твердо знающим, что правильно, а что неправильно, как должно быть, а как не должно, что делать надо, а что нет. Он, например, твердо и непреклонно сломал мое малодушное сопротивление и заставил-таки публично выступать с пением песен, чего мне прежде и в голову не могло прийти. Он просто сказал: "Это надо". И я не сумел не послушаться. И очень ему за это благодарен.

Дима - человек-оркестр, выполняющий кучу самых разнообразных социальных функций, не прерывая при этом дружеского бесшабашного застолья. Между двумя рюмочками он умудряется управлять кучей различных процессов. И управлять вполне успешно.

Меня, умеющего в каждый данный момент сосредоточиваться лишь на чем-нибудь одном, такие люди всегда бесконечно изумляли, восхищали и интриговали.

Дима, я очень рад, что я c тобой знаком и что ты даришь меня дружбой. Мне всегда радостно тебя видеть и время от времени делить с тобой пространство за столом. Жаль, что это бывает не так часто, как хотелось бы.

Будь всегда так же бодр, деятелен и открыт для дружества.

С днем рождения!

Редакция Граней.Ру от души присоединяется к поздравлениям.

Судные дни

Когда в последнее время я читаю или слышу про яркие художества наших славных судебных органов, про бурную посадочную деятельность расчудесных наших судей, стоящих на страже законности до полного окоченения конечностей, когда я вижу одухотворенные лица дерзновенного Данилкина или непреклонной Боровковой, я все время вспоминаю процесс по делу Синявского и Даниэля. То есть не столько сам процесс, сколько маленький эпизод этого дела, далеко не самый судьбоносный, но достаточно яркий и поучительный.

В процессе активно участвовала некая литературная дама, выполнявшая роль "общественного обвинителя". Она старалась, кажется, сильнее всех, включая даже прокурора. Ее звали Зоя Кедрина. Чем она отличилась по литературной части, я не узнал до сих пор. Зато помню ее страстные обличительные речи.

Так вот, эта самая общественная обвинительница и ее гражданская позиция настолько, видимо, полюбились некоторым не очень сознательным гражданам, что она в течение примерно недели получала от пожелавших остаться неизвестными доброжелателей ежевечерние приветствия. Приветствия эти были не слишком замысловаты по форме и содержанию, но зато были даны в непосредственных и довольно сильных ощущениях. И выражались они в том, что, возвращаясь домой после изнурительной борьбы за торжество социалистического правосудия и гуманистические идеалы советской литературы, общественная обвинительница всякий раз обнаруживала, что ручка ее двери была густо вымазана довольно свежим говном.

Едва ли это поколебало ее веру в непреклонную правоту своих слов и поступков. Но в том, что это ей запомнилось, и даже надолго, сомневаться не приходится.

"Ну? И зачем автор вспоминает об этом малоаппетитном деле? - наверняка спросит кое-кто из особенно мнительных читателей. - Не для того ли, чтобы подкинуть кое-кому кое-какую вредную идейку?" "Нет! - решительно отметет подобное конспирологическое измышление автор. - Просто почему-то вспомнилось".

И правда ведь: мало ли что может вдруг вспомнить человек? И почему бы ему не поделиться своими мимолетными воспоминаниями? Из всего, что ли, надо обязательно делать далеко идущие выводы? Вовсе не обязательно.

Держитесь, друзья

Батькина опричнина довольно-таки впечатляюще разгулялась по буфету в последние несколько дней. Об этом сказано уже много, и добавить к этому особенно нечего.

Среди многочисленных граждан Белоруссии, подвергшихся различным формам - в том числе и довольно жестоким - полицейских репрессий со стороны властей, есть и изрядное количество деятелей белорусской культуры. А потому не мог не появиться такой документ, составленный, подписанный (в том числе и мной) и опубликованный несколько дней тому назад.

А также Русский ПЕН-центр опубликовал заявление в защиту своего коллеги Владимира Некляева, известного белорусского поэта и прозаика, одного из руководителей Белорусского ПЕН-центра.

От себя лично я в этот раз не добавлю ничего кроме человеческих слов солидарности с белорусскими коллегами и цитаты из Хартии Международного ПЕНа, где говорится, что «необходимое продвижение человечества к более высоким формам политической и экономической организации требует свободной критики правительства, органов управления и политических институтов».

Держитесь, друзья. Мы, к сожалению, не очень много можем сделать для вас. Но то, что можем, делаем и будем делать.

10 лет. Итоги

1) Назовите 5 ключевых слов/выражений последнего десятилетия.

"Она утонула". "Вертикаль". "Баррель". "Разжигание". "Сопротивление". "Война".

2) Как бы вы назвали книгу (фильм) о прошедшем десятилетии?

"Оксюморонократия"

3) Кого можно считать героями и антигероями десятилетия?

Герои: Обама, Ходорковский, Лебедев...

Антигерои: Ох, их слишком много. И вообще - ну их всех.

4) Какие события в жизни страны за эти 10 лет были самыми важными лично для вас?

Рождение внучки Елизаветы. Выход трех моих книжек. Сотрудничество с "Гранями".

История с "Войной"

История с арт-группой "Война", как это ни покажется странным, довольно типична для истории искусств. Искусство, особенно такое, которое в наши дни принято называть актуальным, работает на границах общественного сознания, эстетических и этических условностей. И даже на границах правового пространства. Иногда художник эти границы нарушает (сознательно или нет), и тогда неизбежно вступает в ход государственно-репрессивная машина. В некоторые периоды истории эта машина вступает в ход и "просто так", без юридически очевидных нарушений границ, а в силу своей природы, просто потому, что ей "хочется кушать".

Этот случай вроде бы простой и очевидный. Молодые радикальные художники, чья творческая стратегия базируется на отчетливом гражданском и эстетическом противостоянии власти, совершенно явно нарушили закон. Тут юридических разночтений нет и быть не может.

Моя личная позиция на этот счет двойственна.

С одной стороны, для меня является категорической аксиомой, что законы надо соблюдать. Всем. Хоть ты художник, хоть ты милиционер. И аргумент, в соответствии с которым то, что сделали эти ребята, сущая детская игра в песочнице по сравнению с тотальными беззакониями, тайно или явно творимыми всеми уровнями и ветвями власти, мне не кажется убедительным. Да, власть сплошь и рядом ведет себя беззаконно. А вот законопослушание сознательных граждан дает им, гражданам, моральное преимущество. Я в этом убежден.

С другой стороны, я твердо уверен, что эта акция "Войны", как и все прочие, есть акция исключительно художественная, хотя при этом налицо и очевидное правонарушение со стороны художников. Такой вот, если угодно, парадокс. И в истории искусств, повторяю, такое бывает.

Я безусловно против того, чтобы статус художника давал юридические привилегии. Точно так же, как против того, чтобы насилие над журналистом квалифицировалось как-то особенно, иначе чем насилие над врачом, строительным рабочим, программистом или бомжом.

Но в данном конкретном случае я очень надеюсь на максимально мягкий приговор. Нет, не на оправдание: факт нарушения закона, с моей дилетантской точки зрения, неоспорим. А нарушивший закон так или иначе должен понести наказание. Но вот каким оно будет? По максимуму или по минимуму?

Тот факт, что обвиняемые художники, сыграет роль в этом деле? Если да, то какую - смягчающую или отягчающую? Это, мне кажется, очень важный вопрос, ответ на который даст нам существенную, пусть не очень заметную на первый взгляд, черточку в общей картине состояния общества.

Свобода Ходорковского

Я как мог старался следить за ходом этого эпического фарса, официально именуемого вторым судебным процессом над Ходорковским и Лебедевым. С протоколами бесконечных и тягучих, как сны Веры Павловны, заседаний я время от времени знакомился в газетах или в Интернете. На одном из заседаний я побывал, чтобы видеть все своими глазами.

Я плохо разбираюсь в тонкостях юридических процедур. И совсем плохо понимаю что-либо в экономике и ее терминах. Я, как мне кажется, кое-что понимаю в драматургии.

Что процесс рушится и валится, что обвинению там не было чего высосать ни из пальца, ни из чего другого, было очевидно даже и без специальных знаний. Но процесс мучительно продолжался и казался бесконечным, как кажется бесконечным вязкий горячечный бред.

Но даже сквозь эту навязчивую и мутную какофонию было хорошо видно, как внутренняя свобода двух людей, обреченных на несвободу, растет, как царевич Гвидон в закупоренной бочке. Было видно, как они демонстрируют свою свободу с все большей и большей уверенностью и раскованностью. Была наглядно ощутима даже не интеллектуальная и даже не нравственная, а буквально антропологическая пропасть, разделяющая двух свободных, красивых, веселых, ироничных и явно резвящихся мужчин, находящихся внутри стеклянной клетки, и нервных, пугливых и суетливых людей, живущих, как им кажется, на воле. И, как им кажется, способных чужую волю ограничить.

Это, пожалуй, и было самое сильное и обнадеживающее впечатление, вынесенное из даже беглого знакомства с ходом судилища.

Давно и много общаясь с разными людьми, я, как мне кажется, научился по типу их жестового, мимического и речевого поведения понимать, кому я доверяю, а кому нет, даже и без знания "истории вопроса".

Представь себе, непредвзятый читатель, что ты не знаешь, кто есть кто, где и зачем. И до твоего уха доносятся речи двух людей.

Один из них, допустим, говорит: "В организованной группе он стал выполнять роль лица, которое совершало действия по заранее обещанному сокрытию похищенного и легализации похищенного путем использования своих знаний о зарубежных финансовых операциях".

А теперь послушай другого: «Буду откровенен. Я никогда не был готов защищать чьи угодно финансовые интересы ценой своей свободы, а, вероятно, и жизни. Мне страшно... Но оговаривать, врать, лжесвидетельствовать я не буду, а кроме этого от меня, к счастью, мало что зависит. Делайте со мной что хотите... Если руководство моей страны молчаливо одобрит заложничество — то тогда будет стыдно мне как гражданину России. Думаю, многим другим честным гражданам — тоже».

Скажи, читатель: кто из двух говорящих прав, а кто виноват? Кто умен, а кто глуп? Кто порядочен и смел, а кто убог и жалок?

Я очень хочу, чтобы судья Данилкин вынес оправдательный приговор. И очень на это надеюсь. И очень надеюсь, что он не упустит свой шанс войти в историю российского права со знаком плюс. Но даже если этого не произойдет, свободы их никто не лишит.

Выставка в Сахаровском центре

Друзья.

Считаю своим приятнейшим долгом сообщить всем, кому это покажется важным или хотя бы интересным, что в Сахаровском центре открывается Центр документальной фотографии под названием "FOTODOС".

Координатором этого нового проекта будет Александр Сорин, один из лучших, на мой взгляд, современных фотохудожников, выбору и вкусу которого я, во всяком случае, безоговорочно доверяю.

Открытие Центра состоится 28 октября в 19.00 в выставочном зале Сахаровского центра.

На открытии будет представлена выставка фотографий Олега Климова "Река-море".

До встречи.

Долгие проводы

Ужасно хочется закрыть тему. Знаю, что не удастся, но все равно хочется. Ну, хотя бы для себя самого.

А то ведь в эти дни встречаешь где-нибудь того или иного знакомого, и каждый из них непременно спросит: «Ну, и что ты об этом думаешь?» Можно не уточнять, о чем это он.

Это неизбежно, я понимаю. Я уже не первого пережил такого персонажа, который сумел создать впечатление у публики, что он – навсегда. Такое на моей памяти было со Сталиным, с Хрущевым, с Брежневым...

Ничего я об этом не думаю, если честно. Это не мои игры, не моя это драка. Никого из них я не выбирал – ни того, «кто», ни того, «кого». Что мне до того, что Медведев выгнал Лужкова по причине утраты доверия. А я-то тут при чем?

Не о моем же доверии идет речь! Совершенно непрошено, но, кажется, кстати, вспоминается стариннейший анекдот про бракоразводный процесс, где муж объясняет суду, по какой причине он подает на развод со своей супругой. «Дело в том, - говорит он, - что моя жена меня не удовлетворяет». «Вот это интересно! - раздается голос из зала. - Пол-Одессы она удовлетворяет, а его, видите ли, нет!»

А что до «доверия», то с чего бы это вдруг меня, московского обывателя и приватного человека, стало интересовать доверие или недоверие к кому-то того, кто пока что не заслужил моего.

Да и вообще дело не в Лужкове и не в их пинаниях под столом, а в Москве, разумеется. Только в ней. Москвы, моей Москвы, в которой я вырос, которую я знал и любил, мне никто уже не вернет. Ни тот, кто внушает доверие, ни тот, кто его не внушает.

Снова остается лишь надежда. Надежда на то, что вырастет новое поколение, для которого этот новый ландшафт станет родным и привычным, что среди этих стекляшек, бусинок и хрустальных елочных висюлек они будут влюбляться и целоваться. А стало быть, полюбят как миленькие этот город. И причудливое явление под условным названием «Лужковская Москва» станет для них своим, как своим был для меня тот город, которого уже не будет.

А также остается вопреки опыту и вообще здравому смыслу надеяться на то, что тот, кто после Лужкова будет строить и рушить мой город, станет все же думать именно об их доверии, а не доверии бог знает кого.

Прощайте, Юрий Михайлович. Не поминайте лихом. На меня, по крайней мере, вам нечего обижаться - я вас терпел долго. Камней и палок в вашу спину я кидать не стану - не приучен. К тому же кидальщиков хватит и без меня. Но и - не стану врать - непрошеная слеза не покатится по моей мужественной щеке. И не стану я умиленно махать вам вслед, пристально вглядываясь в вашу усталую коренастую фигуру и пытаясь различить в толпе вашу вошедшую в историю кепочку, покуда она совсем не растворится в мутном московском воздухе.